Хотя первый показ спектакля «Медведь/Предложение» по двум одноименным одноактным пьесам Антона Павловича Чехова на сцене театра драмы для детей и молодежи «Версия» состоялся еще в конце прошлого года, на афишах он все еще значится в статусе премьеры и далеко не все желающие успели его посмотреть. Что, в общем-то, неудивительно — «Версия» уже давно миновала тот этап, когда репертуар повторялся каждый месяц, да и более чем активная гастрольно-фестивальная деятельность театра в этом сезоне дает о себе знать. Так что показ чеховских пьес 8 марта для многих зрителей (в первую очередь, для зрительниц, конечно) стал настоящим подарком — несмотря на праздничный день в зале почти не было свободных мест.

О постановке

Итак, в чем же необычность спектакля «Медведь/Предложение»? Она начинается уже с названия. Если в основу инсценировки положены разные произведения, то нередко ей дают новое имя, какое-то общее название. Иногда неподготовленному зрителю даже трудно понять, на что он идет и что в итоге увидит. Здесь все четко, ясно и без малейшего намека на ложную интригу — совершенно понятно, что это две пьесы Чехова: «Медведь» и «Предложение». Как раз тот случай (да простится мне вынужденная англизированность), когда слеш лучше, чем кликбейт. Да и сама идея объединить две пьесы в одной постановке, хоть и не уникальна, представляется интересной.

Каждая из одноактных пьес-шуток (именно так их называл сам Чехов) — это полностью законченное произведение. И режиссеры не стали «перетекать» одним сюжетом в другой, предложив зрителю действительно две абсолютно «автономные» истории. Однако обе пьесы вполне логично сочетаются, потому что в основе каждой из них — история взаимоотношений мужчины и женщины, история если не любви, то по крайней мере сватовства. И если в одном случае герой вообще не имел никаких романтических намерений, а совсем даже наоборот, то в другом — тщательно подготовленное и продуманное предложение руки и сердца едва не закончилось весьма плачевно. Вот такое единство противоположностей получилось.

Ну и еще одна, возможно, самая главная необычность. Спектакль поставили одновременно два режиссера, причем каждый из них ставил одну пьесу, а в другой участвовал уже как артист. «Медведь» — первая пьеса этого своеобразного театрального дуэта — режиссерская работа Александра Овчинникова, а «Предложение» — Юлия Риделя. И ведь что интересно, получилось очень цельно и органично, никакого «лоскутного одеяла». Так что зрители имеют возможность и посмотреть хороший крепкий спектакль, и сравнить два режиссерских взгляда, два подхода к подаче творчества Чехова.

Немного истории

Если посмотреть список экранизаций «Медведя» и «Предложения», в глазах зарябит, честное слово! Полнометражные фильмы и короткометражки, телепостановки, эпизоды сериалов, сюжетные линии «в составе фильма» — в разные годы режиссеры обращались к самым разным формам.

География экранизаций впечатляет не меньше, и лидирует в ней далеко не советское и постсоветское пространство. Начиная с 1938 года «Медведя» экранизировали в Великобритании, США, ФРГ, Финляндии, Швеции, Дании, Италии, Португалии, Чехословакии, Канаде, Франции, ГДР, Бельгии, Венгрии, Польше, причем во многих странах, например, в той же Великобритании или в США — по несколько раз. Если говорить об экранизации «Предложения», то к уже перечисленному обширному перечню можно прибавить еще Испанию, Югославию и даже Австралию. Интересно, что именно экранизация «Предложения» стала первым звуковым фильмом, снятым в Финляндиии (1931 год, оригинальное название «Sano se suomeksi»).

Подсчитать же количество театральных постановок этих пьес невозможно даже теоретически.

Согласитесь, в условиях такой «конкуренции» сложно сказать что-то новое, да еще так, чтобы Чехов остался Чеховым. Да и надо ли? Кажется, режиссеры театра «Версия» меньше всего задумывались над тем, насколько новаторски будет выглядеть их работа. И режиссеры, и артисты (напомним, Юлий Ридель и Александр Овчинников в этом спектакле выступали и в том, и в другом качестве) просто показали зрителям Чехова так, как они его поняли, услышали и увидели. За что им огромное спасибо и низкий поклон!

Что хорошо в спектаклях по классическим произведениям, так это то, что о них можно рассказывать, не боясь раскрыть интригу — сюжет же давно и хорошо известен. Итак…

«Медведь»

Помещица Елена Ивановна Попова (Вера Ионова) после смерти мужа «покинула свет» — не снимает траура, никуда не выезжает и сама никого не принимает. И можно бы посочувствовать ее печали, но что-то мешает в нее поверить. Что? Возможно ощущение всепоглощающей, неотвязной… нет, не трагедии — скуки. Елене Ивановне откровенно скучно, тоскливо. И траур, и отказ от светской жизни — не от горя, а ради романтичного желания показать мужу (да-да, давно уже покойному), как она его любит, как умеет прощать и быть верной. Хотя роль эта, так опрометчиво примеренная на себя, Елене Ивановне, кажется, уже поднадоела, да и играть ее особо не перед кем, — всех зрителей только старый лакей Лука — она продолжает старательно скорбеть и упиваться своей великой жертвой. В общем, вдова страдает и мается, Лука (Юлий Ридель) искренне не понимает, зачем барыне хоронить себя заживо. И кто знает, сколько бы еще тянулась эта провинциальная трагедия, если бы не вмешался случай в лице помещика Смирнова (Андрей Ханжов).

Нет, так-то Григорий Степанович человек понимающий, но именно в этот раз его, что называется, достало! Завтра надо платить проценты банку, но ни с одного из своих должников Смирнов не может получить ни копейки. Так уж вышло, что последней в «долговом списке» оказалась вдова Попова. Стоит ли удивляться, что Григорий Степанович буквально вломился к ней в гостиную, а получив очередной отказ немедля оплатить долг покойного мужа (конечно-конечно, только не сегодня, а послезавтра), натуральным образом вышел из себя!  Елена Ивановна настолько возмущена «неделикатным» поведением соседа, что напрочь выходит из роли скорбящей вдовы. Дело доходит до взаимных оскорблений, а в конце концов и до дуэли. То есть не совсем до дуэли, а до вызова на дуэль, который Григорий Степанович бросает, а Елена Ивановна принимает. О, она полна праведного негодования… ровно до того момента, как Смирнов совершенно внезапно делает ей предложение руки и сердца. А она не менее внезапно его принимает.

Что больше всего подкупает в этой постановке, так это отсутствие… хотелось бы сказать «штампов», но это не совсем точное слово. Скорее, некоей хрестоматийной одноцветности персонажей. Казалось бы, все же понятно — Елена Ивановна скучающая пустоватая барынька, перечитавшая любовных романов, а Смирнов — если и не хамоватый, то, по крайней мере, весьма незатейливый в плане обращения помещик. Да вот нет же! Эти стереотипы по мере развития действия начинаю трещать по швам, а на монологах главных героев вообще рассыпаются в пыль!

О, о монологах надо сказать отдельно! Это буквально переломный момент, некая точка невозврата, после которой воспринимать героев так однозначно уже не получается. Все выстроено так, что у зрителя просто нет шансов быть невнимательным. Затемнение, световое пятно на сцене — на героя. Единственный момент в спектакле, когда «четвертая стена» безоговорочно ломается. А уж фраза Смирнова: «Я не говорю о присутствующих…» не оставляет никаких сомнений в том, что весь этот монолог, все это наболевшее и наконец-то выплеснувшееся, — это не Елене Ивановне говорится, и даже не зрителям, а вот конкретно, персонально тебе. Хочешь — соглашайся, хочешь — спорь. Но спорить будет, конечно, не зритель, а Елена Ивановна, занимающая место Смирнова в круге света. И вот тут уже не игра, не позерство, тут уже не менее наболевшее: «…из всех мужчин, каких только я знала и знаю, самым лучшим был мой покойный муж… (…) Этот лучший из мужчин самым бессовестным образом обманывал меня на каждом шагу! (…) …он оставлял меня одну по целым неделям, на моих глазах ухаживал за другими женщинами и изменял мне, сорил моими деньгами, шутил над моим чувством…» Патетично? Да. Искренне? Несомненно.

Снова выстраивается «четвертая стена», снова зритель наблюдает за дуэлью слов, характеров и упрямств. Но потом, уже после спектакля, снова вспомнится светлое пятно на темной сцене и два сменяющих друг друга воплощения претензий мужского рода к женскому и женского к мужскому.

Что еще? Лука, конечно. Персонаж, вроде бы, незначительный, но какой яркий! Кто видел Степана в «Женитьбе» в исполнении Юлия Риделя, тот поймет. Ну, а кто не видел — есть повод посмотреть и то, и другое.

Ах, да! На самом деле на сцене есть еще один персонаж… Подсказываю — посматривайте повнимательнее на портрет на стене.

«Предложение»

Помещик Иван Васильевич Ломов (Александр Овчинников) решил жениться. Не потому, что влюбился, а потому, что, во-первых, пора, а во-вторых, только наличие супруги может обеспечить ему упорядоченное, полезное для здоровья существование. Насчет невесты сомнений нет — с Натальей Степановной (Валентина Домникова), дочерью соседа-помещика Чубукова, он знаком с детства. Умна, приятна внешне, хозяйственна — чем не супруга? Но Иван Васильевич человек очень мнительный и к тому же косноязычный. Через два слова на третье, но как-то он все же умудрился сообщить о своем решении Степану Степановичу (Юрий Лапшин), потенциальному тестю, а вот с Натальей Степановной вышла неувязочка. Очень уж издалека он начал объясняться с будущей невестой, тем более что Наталья Степановна о цели визита соседа, как говорится, ни сном ни духом. В итоге разгорелся спор из-за бросового клочка земли, который каждый из соседей считал своим. Дошло до взаимных оскорблений, угроз и незадачливого жениха просто вышвырнули из дома. Потом, правда, опять вернули — когда Наталья Степановна услышала-таки от папеньки, зачем, собственно, заявлялся сосед. И… нашелся новый предмет для спора — не земля, так охотничья собака. Тут уж не выдерживает милейший Степан Степанович — этак ведь дочку, пожалуй, никогда с рук не сбудешь! — и благословляет «молодых», не дожидаясь, пока жених окончательно придет в себя после обморока. И пусть себе спор продолжается дальше, ведь, как известно, милые бранятся — только тешатся.

Вот такой забавный и, в общем-то, нехитрый сюжет. Но как же он раскрашен режиссерскими решениями и актерской игрой! Искрит каждая интонация, каждое движение. Ах, какова Наталья Степановна! Ни слова сверх написанного Чеховым, но совершенно понятно, что характер у нее тот еще! Не дочка помещика, а, по сути, сама уже помещица. Ясно, кто на самом деле заправляет делами в хозяйстве Чубуковых. И папеньку она держит в ежовых рукавицах так, что родитель с ней лишний раз не спорит — себе дороже. Нет, Степан Степанович дочь, конечно, очень любит, как же ее не любить-то… Но вот замуж бы ее поскорее, а то ведь уж и на рыбалку, к примеру, собраться как следует невозможно — доченька же все заначки нутром чует, как ни хитри; самого малюсенького штофчика от нее не утаить. Да и вообще поспокойнее как-то без надзора кровиночки единственной.

Казалось бы, с будущим Ивана Васильевича в супружестве все понятно (тем более, что Овчининков доводит мнительность своего персонажа почти до абсурда), если бы… Если бы не последний поцелуй, которым жених, уже не подталкиваемый Степаном Степановичем, а по собственной инициативе буквально затыкает рот пререкающейся с ним Наталье Степановне. Дает это, знаете, простор для фантазии, становясь эдаким намеком, многоточием.  Нет, потом спор, конечно, продолжается, но это уже, говоря словами абсолютно счастливого Степана Степановича: «Начинается семейная жизнь! Шампанского!»

Послевкусие

Это смешно. Это иронично. Это талантливо. Это — Чехов, вне сомнения.

Текст: Елена Имбирева
Фото: из архива театра

Вам будет интересно